Неточные совпадения
— Знай
господин сам
хотя сколько-нибудь толку в хозяйстве да умей различать людей — у него
будет всегда хороший управитель».
Впрочем,
хотя эти деревца
были не выше тростника, о них
было сказано в газетах при описании иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день», и что при этом «
было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к
господину градоначальнику».
—
Господа! — сказал он (голос его
был спокоен,
хотя тоном ниже обыкновенного), —
господа! к чему пустые споры? Вы
хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнию, или каждому из нас заранее назначена роковая минута… Кому угодно?
— Да я вас уверяю, что он первейший трус, то
есть Печорин, а не Грушницкий, — о, Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! — сказал опять драгунский капитан. —
Господа! никто здесь его не защищает? Никто? тем лучше!
Хотите испытать его храбрость? Это нас позабавит…
— Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее
было: «Кто этот
господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он
был с вами, тогда…» Она покраснела и не
хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно
будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я тебя не поздравляю; ты у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..
Перед вояжем, который, может
быть, и сбудется, я
хочу и с
господином Лужиным покончить.
— Вы не Амаль-Иван, а Амалия Людвиговна, и так как я не принадлежу к вашим подлым льстецам, как
господин Лебезятников, который смеется теперь за дверью (за дверью действительно раздался смех и крик: «сцепились!»), то и
буду всегда называть вас Амалией Людвиговной,
хотя решительно не могу понять, почему вам это название не нравится.
Сообразив, должно
быть, по некоторым, весьма, впрочем, резким, данным, что преувеличенно-строгою осанкой здесь, в этой «морской каюте», ровно ничего не возьмешь, вошедший
господин несколько смягчился и вежливо,
хотя и не без строгости, произнес, обращаясь к Зосимову и отчеканивая каждый слог своего вопроса...
— Нечего и говорить, что вы храбрая девушка. Ей-богу, я думал, что вы попросите
господина Разумихина сопровождать вас сюда. Но его ни с вами, ни кругом вас не
было, я таки смотрел: это отважно,
хотели, значит, пощадить Родиона Романыча. Впрочем, в вас все божественно… Что же касается до вашего брата, то что я вам скажу? Вы сейчас его видели сами. Каков?
— Я не знаю этого, — сухо ответила Дуня, — я слышала только какую-то очень странную историю, что этот Филипп
был какой-то ипохондрик, какой-то домашний философ, люди говорили, «зачитался», и что удавился он более от насмешек, а не от побой
господина Свидригайлова. А он при мне хорошо обходился с людьми, и люди его даже любили,
хотя и действительно тоже винили его в смерти Филиппа.
— Видишь, и сам не знаешь! А там, подумай: ты
будешь жить у кумы моей, благородной женщины, в покое, тихо; никто тебя не тронет; ни шуму, ни гаму, чисто, опрятно. Посмотри-ка, ведь ты живешь точно на постоялом дворе, а еще
барин, помещик! А там чистота, тишина;
есть с кем и слово перемолвить, как соскучишься. Кроме меня, к тебе и ходить никто не
будет. Двое ребятишек — играй с ними, сколько
хочешь! Чего тебе? А выгода-то, выгода какая. Ты что здесь платишь?
Поэтому для Захара дорог
был серый сюртук: в нем да еще в кое-каких признаках, сохранившихся в лице и манерах
барина, напоминавших его родителей, и в его капризах, на которые
хотя он и ворчал, и про себя и вслух, но которые между тем уважал внутренно, как проявление барской воли, господского права, видел он слабые намеки на отжившее величие.
— Оттреплет этакий
барин! — говорил Захар. — Такая добрая душа; да это золото — а не
барин, дай Бог ему здоровья! Я у него как в царствии небесном: ни нужды никакой не знаю, отроду дураком не назвал; живу в добре, в покое,
ем с его стола, уйду, куда
хочу, — вот что!.. А в деревне у меня особый дом, особый огород, отсыпной хлеб; мужики все в пояс мне! Я и управляющий и можедом! А вы-то с своим…
Те и другие живут в деревнях; но одни платят известное, а другие должны
быть готовы платить то, что
господин хочет.
Хотя бы и тяжела
была, я бы тебя,
барин, не попросила мне пособить.
— Услышал
господь молитву мою, — вещал он. — Достигли слезы несчастного до утешителя всех. Теперь
буду хотя знать, что жребий мой зависеть может от доброго или худого моего поведения. Доселе зависел он от своенравия женского. Одна мысль утешает, что без суда батожьем наказан не
буду!
Городничий. Мотает или не мотает, а я вас,
господа, предуведомил. Смотрите, по своей части я кое-какие распоряженья сделал, советую и вам. Особенно вам, Артемий Филиппович! Без сомнения, проезжающий чиновник
захочет прежде всего осмотреть подведомственные вам богоугодные заведения — и потому вы сделайте так, чтобы все
было прилично: колпаки
были бы чистые, и больные не походили бы на кузнецов, как обыкновенно они ходят по-домашнему.
Городничий. Да, признаюсь,
господа, я, черт возьми, очень
хочу быть генералом.
Наскучило идти — берешь извозчика и сидишь себе как
барин, а не
хочешь заплатить ему — изволь: у каждого дома
есть сквозные ворота, и ты так шмыгнешь, что тебя никакой дьявол не сыщет.
— А! вот что! — сказал папа. — Почем же он знает, что я
хочу наказывать этого охотника? Ты знаешь, я вообще не большой охотник до этих
господ, — продолжал он по-французски, — но этот особенно мне не нравится и должен
быть…
Хотя все сундуки
были еще на ее руках и она не переставала рыться в них, перекладывать, развешивать, раскладывать, но ей недоставало шуму и суетливости барского, обитаемого
господами, деревенского дома, к которым она с детства привыкла.
— В кои-то веки разик можно, — пробормотал старик. — Впрочем, я вас,
господа, отыскал не с тем, чтобы говорить вам комплименты; но с тем, чтобы, во-первых, доложить вам, что мы скоро обедать
будем; а во-вторых, мне хотелось предварить тебя, Евгений… Ты умный человек, ты знаешь людей, и женщин знаешь, и, следовательно, извинишь… Твоя матушка молебен отслужить
хотела по случаю твоего приезда. Ты не воображай, что я зову тебя присутствовать на этом молебне: уж он кончен; но отец Алексей…
Она знала, что
есть на свете
господа, которые должны приказывать, и простой народ, который должен служить, — а потому не гнушалась ни подобострастием, ни земными поклонами; но с подчиненными обходилась ласково и кротко, ни одного нищего не пропускала без подачки и никогда никого не осуждала,
хотя и сплетничала подчас.
Перфишка бросился к
барину — и, придерживая стремя,
хотел было помочь ему слезть с коня; но тот соскочил сам и, кинув вокруг торжествующий взгляд, громко воскликнул: «Я сказал, что отыщу Малек-Аделя, — и отыскал его, назло врагам и самой судьбе!» Перфишка подошел к нему к ручке, но Чертопханов не обратил внимания на усердие своего слуги.
Дикий-Барин (так его прозвали; настоящее же его имя
было Перевлесов) пользовался огромным влиянием во всем округе; ему повиновались тотчас и с охотой,
хотя он не только не имел никакого права приказывать кому бы то ни
было, но даже сам не изъявлял малейшего притязания на послушание людей, с которыми случайно сталкивался.
—
Господин Долганов —
есть такой! — доказывал мне, что Христа не
было, выдумка — Христос. А —
хотя бы? Мне-то что? И выдумка, а — все-таки
есть, живет! Живет, Варвара Кирилловна, в каждом из нас кусочек
есть, вот в чем
суть! Мы, голубушка, плохи, да не так уж страшно…
«Впрочем, у меня когда
хотите, тогда и дадут
есть, comme chez tous les mauvais gargotiers [как у всех плохих кабатчиков — фр.]», — прибавил он. «Excellent, monsieur Demien» [Превосходно,
господин Демьен — фр.], — сказал барон Крюднер в умилении.
И вот, может
быть, с другого конца земли вознесется ко
Господу за упокой его и твоя молитва,
хотя бы ты и не знал его вовсе, а он тебя.
Марфа Игнатьевна на горькие,
хотя и справедливые, упреки
барина возражала, что курица и без того
была уже очень старая, а что сама она в поварах не училась.
—
Господа, как жаль! Я
хотел к ней на одно лишь мгновение…
хотел возвестить ей, что смыта, исчезла эта кровь, которая всю ночь сосала мне сердце, и что я уже не убийца!
Господа, ведь она невеста моя! — восторженно и благоговейно проговорил он вдруг, обводя всех глазами. — О, благодарю вас,
господа! О, как вы возродили, как вы воскресили меня в одно мгновение!.. Этот старик — ведь он носил меня на руках,
господа, мыл меня в корыте, когда меня трехлетнего ребенка все покинули,
был отцом родным!..
— Камень в огород! И камень низкий, скверный! Не боюсь! О
господа, может
быть, вам слишком подло мне же в глаза говорить это! Потому подло, что я это сам говорил вам. Не только
хотел, но и мог убить, да еще на себя добровольно натащил, что чуть не убил! Но ведь не убил же его, ведь спас же меня ангел-хранитель мой — вот этого-то вы и не взяли в соображение… А потому вам и подло, подло! Потому что я не убил, не убил, не убил! Слышите, прокурор: не убил!
— Я это воскликнул? Ох, это может
быть,
господа! Да, к несчастию, я
хотел убить его, много раз
хотел… к несчастию, к несчастию!
—
Господа, — начал он все в том же волнении, — эти деньги… я
хочу признаться вполне… эти деньги
были мои.
А ко всему тому рассудите, Иван Федорович, и некоторую чистую правду-с: ведь это почти что наверно так, надо сказать-с, что Аграфена Александровна, если только
захотят они того сами, то непременно заставят их на себе жениться, самого
барина то
есть, Федора Павловича-с, если только захотят-с, — ну, а ведь они, может
быть, и захотят-с.
— Это положительно отказываюсь сказать,
господа! Видите, не потому, чтоб не мог сказать, али не смел, али опасался, потому что все это плевое дело и совершенные пустяки, а потому не скажу, что тут принцип: это моя частная жизнь, и я не позволю вторгаться в мою частную жизнь. Вот мой принцип. Ваш вопрос до дела не относится, а все, что до дела не относится,
есть моя частная жизнь! Долг
хотел отдать, долг чести
хотел отдать, а кому — не скажу.
Радостно мне так стало, но пуще всех заметил я вдруг тогда одного
господина, человека уже пожилого, тоже ко мне подходившего, которого я
хотя прежде и знал по имени, но никогда с ним знаком не
был и до сего вечера даже и слова с ним не сказал.
Но подсудимый дал ясное и твердое показание о том, откуда взял деньги, и если
хотите,
господа присяжные заседатели, если
хотите, — никогда ничего не могло и не может
быть вероятнее этого показания и, кроме того, более совместного с характером и душой подсудимого.
— Знаю, что наступит рай для меня, тотчас же и наступит, как объявлю. Четырнадцать лет
был во аде. Пострадать
хочу. Приму страдание и жить начну. Неправдой свет пройдешь, да назад не воротишься. Теперь не только ближнего моего, но и детей моих любить не смею. Господи, да ведь поймут же дети, может
быть, чего стоило мне страдание мое, и не осудят меня!
Господь не в силе, а в правде.
«Знаю я, говорю, Никитушка, где ж ему и
быть, коль не у
Господа и Бога, только здесь-то, с нами-то его теперь, Никитушка, нет, подле-то, вот как прежде сидел!» И
хотя бы я только взглянула на него лишь разочек, только один разочек на него мне бы опять поглядеть, и не подошла бы к нему, не промолвила, в углу бы притаилась, только бы минуточку едину повидать, послыхать его, как он играет на дворе, придет, бывало, крикнет своим голосочком: «Мамка, где ты?» Только б услыхать-то мне, как он по комнате своими ножками пройдет разик, всего бы только разик, ножками-то своими тук-тук, да так часто, часто, помню, как, бывало, бежит ко мне, кричит да смеется, только б я его ножки-то услышала, услышала бы, признала!
Господа, — воскликнул я вдруг от всего сердца, — посмотрите кругом на дары Божии: небо ясное, воздух чистый, травка нежная, птички, природа прекрасная и безгрешная, а мы, только мы одни безбожные и глупые и не понимаем, что жизнь
есть рай, ибо стоит только нам
захотеть понять, и тотчас же он настанет во всей красоте своей, обнимемся мы и заплачем…
Человек окончательно
был водворен на замкнутую социальную территорию, на ней
захотел он
быть господином, забыл обо всем остальном мире и об иных мирах, на которые не простирается его власть и господство.
— Верно, перед Богом говорю,
барин.
Будьте отцом родным! — Он
хотел кланяться в землю, и Нехлюдов насилу удержал его. — Вызвольте, ни за что пропадаю, — продолжал он.
—
Барин выпить хочет. Садитесь, садитесь! Je vous prie! [Прошу вас! (фр.)]
Накануне, в 9-м часу вечера, приехал
господин с чемоданом, занял нумер, отдал для прописки свой паспорт, спросил себе чаю и котлетку, сказал, чтоб его не тревожили вечером, потому что он устал и
хочет спать, но чтобы завтра непременно разбудили в 8 часов, потому что у него
есть спешные дела, запер дверь нумера и, пошумев ножом и вилкою, пошумев чайным прибором, скоро притих, — видно, заснул.
Ибо,
хотя и
есть так называемые боги, εΐπερ είσϊν λεγόμενοι θεοί — или на небе, или на земле, так как
есть много богов и
господ много, но у нас один Бог-Отец, из Которого все, и мы для Него, и один
Господь Иисус Христос, Которым все, и мы Им».
Не значит ли это, что в зачатии и рождестве Богородицы действовала,
хотя и вспомоществуемая, но не вытесняемая благодатию природа, и она способна
была возвыситься в Богородице до той чистоты и святости, которую неизменно славит Церковь словами Архангела: «радуйся, Благодатная,
Господь с тобою, благословенна ты между женами» (Лк. 1:28).
Но не чувствует ли себя перед лицом
Господа и каждая человеческая душа такой же женщиной, взятой в прелюбодеянии,
хотя бы совершено оно
было не делом, а только словом, взглядом, мыслью, пробежавшей невольно?
Однако Бог сотворил его царем света, но так как он не повиновался, и
захотел быть выше всецелого бога, то бог низверг его с его престола и сотворил посреди нашего времени иного царя из того же самого Божества, из которого
был сотворен и
господин Люцифер (разумей это правильно: из того салнитера, который
был вне тела царя Люцифера) и посадил его на царский престол Люцифера, и дал ему силу и власть, какая
была у Люцифера до его падения, и этот царь зовется И. Христом» (Аврора, 199, § 35-6...
Ветхозаветная религия учила о том, что существует единый, трансцендентный и ипостасный Бог, и требовала исключительного Ему служения («Аз есмь
Господь Бог твой, да не
будут тебе боги иные, кроме Меня» [Исх. 20:2–3.]), но прямо она не говорила об Его триипостасности,
хотя, разумеется, это учение и
было скрыто в ней, как в зерне растение.
Язычники
были как бы изгнаны (verwiesen) от лица Отца, но именно им дал Он
Господом Христа,
хотя Он и действовал среди них как естественная потенция…